fossil

Камилла и Контролер

рассказ

Любовь к серым стеклам приходит внезапно и остается на всю жизнь. Так и произошло с Камиллой четвертого ноября прошлого года, когда она забыла дома проездной, и в троллейбусе её оштрафовал молодой Контролер. У Камиллы не было денег, и ей пришлось выйти на ближай­шей остановке вместе с Контролером. Дул резкий северо-западный ветер, по голому пустырю, вдо­гонку друг за другом, носились клочки пожелтевших газет. В грязно-сером небе плавал кусочек заплесне­вевшего свернувшегося солнца, то прячась в желтые пенки облаков, то выплывая наружу исчерченными в шрамы боками.

Камилла стояла про­тив ветра, пряча покрасневшее лицо за щиток воротника. Опусти­в глаза вниз, она внимательно рассматривала две обугленные спички, лежащие смирно рядом, словно две судьбы в сравнении. Контролер смо­трел куда-то сквозь девушку, произнося заученную наизусть речь о недопустимости безбилетного проезда в общественном транспорте. Его стеклянные серо-зеленые глаза равнодушно блестели и с обветренных губ срывались ороговевшие частички слов, уносимые буйным осенним воздухом далеко за горизонт. Подъехал еще один троллейбус, но ник­то не вышел, и он молчаливо сомкнул створки голубых дверей и уехал.

Мокрое черное дерево, безнадежно вытянувшее усталые руки в небо, с интересом наблюдало за происходящим. «Да ты меня не слушаешь?!» – крикнул Контролер, приблизив свое худое лицо к опущенным глазам де­вушки. Он сорвал с нее шарфик и подбросил его вверх. Игривый ве­тер подхватил оранжево-желтый кусок материи и понес его, размахи­вая и подвывая, но дерево успело перехватить шарф. Камилла подошла и сняла пеструю ленту с одной, сломанной в напряжении, ветки. Пока она завязывала шарф на своей шее, дерево напрягло связки, и прошептало: «Убегай Камилла… Беги… Скорее освободи себя от этого челове­ка, которого нет… Я-то все чувствую, все… Эта пустота внутри него, этот гнилостный запах безразличия… Неужели ты не чувству­ешь?» – Дерево замолчало.

Камилла подошла к Контролеру, обхватила руками его сильную жилистую шею и поцеловала его в губы. Долго, словно нить входит в игольное ушко, медленно, словно заворачи­ваясь в кокон, чтобы родится вновь на этой холодной остановке, бабочкой бесконечно монотонных дней, насекомым, в крови которого стынет любовь к серым стеклам.

Любовь

Любовь, как инфекция, незаметно проникает внутрь, и незаметно размножается в клетках, выделяя токсины счастья. Погруженные в иллюзии Камилла и Контролер, сплели свою колыбель радости, меж стен одно­комнатной квартиры, создали свою религию, возвели алтарь в своих запыленных бытом сердцах. Девять ночей они рисовали сомнамбули­ческие танцы на упругих полотнах простыней, девять дней они смотрели друг другу в мысли и выжигали клейма поцелуев на коже.

Страсть крадучись, очерчивала лунным мелком зону безумства, рисовала кресты желаний на стенах, окуривала непонятными и невнят­ными словами лихорадочный воздух комнаты. И яркие солнца загора­лись внутри этих жалких тел, брошенных на растерзание друг другу. Ангелы водили хороводы на потолке, красные чертики раскачивались на шторах. Окровавленные головы животных появлялись из стен, ро­няли сияющие бриллианты из своих огромных полных боли и отчаяния глаз, и бесследно исчезали в бархатной тьме. Два восковых тела ле­пили друг друга, творили, ломали, плавили, и лепили заново. Играя своей непонятной свободой, они разрушали табу и создавали новые за­коны. И над всем этим движущимся абсурдом возвышались мудрые не­подвижные руки Творца.

Иногда, мимо пролетала огромная лиловая птица и хищно загля­дывала в окно в надежде на поживу, но блаженная заботливая рука Творца заслоняла влюбленных, отводя беды и болезни.

Рано или поздно душа начинает бороться с чужеродностью любви, глаза влюбленных проясняются, мозг освобождается от токсинов счас­тья, страсть уходит, желания стираются. Остается горсть пепла, чтобы посыпать им голову. Теперь за Камиллой по пятам ходит «страх потерять».

К

К сожалению. Да, к сожалению Контролер считал себя совершенно нормальным, здо­ровым человеком, без отклонений, без предрассудков. Убедить его в том, что он болен было абсолютно невозможно, Камилла ходила по кухне, взад-вперед, звеня ослабившимися бигуди, бросая отчаянные взгля­ды на принимающего пищу Контролера. Время от времени она открыва­ла рот, и уже было начинала высвобождать накопившиеся внутри слова полные боли за любимое существо, но вдруг резко смыкала губы. Наконец она решилась, закрыла глаза, сжала кулаки и…

- Послушай, нельзя же так. Ты мучаешь не только себя, но и меня. Подумай обо мне! Хоть раз в жизни подумай обо мне! Я ведь… да что я, что такое я для тебя? Ты! Ты! Ты – болен. Ты ничего не чувствуешь. – Камилла в ярос­ти сорвала одну из бигуди. Но Контролер, словно не слушая и не замечая происходящего, продолжал доедать суп, вылавливая нарезан­ную соломкой картошку и морковь.

- Господи! – взвыла Камилла, и сорвала с волос еще одну бигуди. – Боже! – Она сорвала ещё одну железку с волос и освободила белокурый локон. На секунду она замолчала, вытаращила глаза, приоткрыла рот, и вдруг, зашептала. – А-а-а, кажется я поняла?! Может быть? Впрочем, нет, А если? Нет, невозможно! Но, ты… Ты, разлагаешься! Ты распадаешься на части! Ты разлагаешься, а я вынуждена всё это наблюдать. Я, вы­нуждена всё это наблюдать! – Камилла одну за другой сорвала все би­гуди, и они теперь валялись на грязном линолеуме. – Я, долж­на всё это наблюдать? Я… Я… Я…

- Заткнись, – Прозвучал сипло, но громко голос Контролера. Он уже доел суп и мог говорить, – ты знаешь, что ты сейчас сделала? – Девуш­ка испуганно застыла посреди комнаты в скрюченной позе, слезы кати­лись по её худым бледным щекам. – Ты оторвала меня от еды! Ты пони­маешь это? Или нет? Дура.

Серым

Серым декабрьским днем Контролер вышел из дома и как всегда от­правился на работу в Бюро. Он шел вдоль бетонного забора, спокой­но и гордо устремив свое проваленное лицо в «зовущее сегодня». Его зрение начало слабеть, но он не хотел обращать внимание на такие глупости. Неожиданно он споткнулся, не заметив огромного булыж­ника впереди, но встал, отряхнулся и пошел дальше. А его отломан­ная рука в белых и красных пятнах осталась лежать посреди тропин­ки…

Камилла положила авторучку на только что написанное, странно улыб­нулась сама себе, снова взяла авторучку и продолжила писать. – Любимый. Я не могу больше жить, видя, как твоя больная душа гниёт изнутри. Ты бесцельно роняешь себя в пути, бесполез­ными кусками мертвой плоти, отравляя всё вокруг своим равнодушием. Милый мой Контролер, прощай. Твоя Камилла. – Она поставила точку, положила авторучку поверх исписанного листка бумаги, и отошла от стола на сере­дину комнаты.

Стеклам

Стеклам неведомы чувства, они не знают любви, не ведают боли, даже, когда их разбивают. Они смиренно распадаются на миллионы свер­кающих осколков и бесцельно лежат под ногами прохожих, манящие и острые. Стекла привыкли, день за днем, отражать окружающий их мир, точно или искаженно, ярко или тускло, чисто или грязно. Люди-Стёкла такие же, там где они ступают, вырастают пластмас­совые цветы чёрных дыр. Там всё так правильно, что похоже на смерть. Загляни им в лица и увидишь себя, но какого-то другого, чужого себя, лишенного света и огня. Не пытайся заглянуть им в душу, она истончилась, истлела и превратилась в пыль.

Люди смотрят сквозь стекла. Стекла наблюдают людей. Каждый день, день за днем, запоминают каждый жест, каждое слово, каждое движе­ние. Они знают, что вот-вот наступит утро, зашумят машины, люди выльются, сверкающей ртутью, на улицы оживающего города, еще сонно моргающего желтыми огнями светофоров, ещё, нехотя, подставляющего бока колесам автомо­билей и ногам прохожих, текущих мутной грязной водой по течению чьей-то воли. Все движутся в одном едином потоке, гордо открыв, покрытые язвами лица, теряя полусгнившие конечности, и цепляя друг друга лохмотьями свисающей мертвой, разрисованной проказой, кожи. И никто не чувствует боли. Никто не может ясно видеть. Никто не хочет знать другого.

И Контролер очень скоро затеряется в толпе, себе подобных.

Написано в 1999 году.
Переработано 04.12.2006.

34427-061119-261406-50

© 2006 All Rights Reserved.