Рубрика: Ископаемые Сны, проза | Метки: проза, рассказ, сновидение, сны
В этом доме жил часовой мастер. Лестница из старого черного дуба, влажная и склизкая ведет вниз в подвал. В темноте плохо видно, но прощупывается дверь, ручка, чуть ниже – ржавый ключ в замочной скважине, с трудом поворачивающийся, но все же открывающий дверь.
Там внутри, темное сырое пространство подвала, куда никогда не проникает свет. Когда глаза привыкают к темноте, то в пыльной дымке можно различить напольные часы у основания утопающие в белом мху и покрытые замысловатыми узорами серой плесени. В правом углу свалены в кучу, ржавые будильники и части часовых механизмов. Они похожи на умирающего кота, уютно свернувшегося, подальше от шума и любопытных глаз. По полу разбросаны лопнувшие пружины, зубчатые колеса и другие детали, которые не пощадило время.
Время – это тысячи невидимых ртов, живущих в темноте, это побеги питающиеся влагой умирания и разложения. Здесь живут тысячи белых пауков. Они не плетут паутину, лишь охотятся на холодноватых прозрачных мокриц, полных белесой влаги. Пауки тихо подкрадываются к этим медлительным существам, прокусывают тонкую кожицу жирного тельца, и до последней капли выпивают чуть густоватую прозрачную кровь.
Так же и люди, входя в этот мир, прокусывают поверхность времени, и томимые безудержной жаждой, пьют его. Жадно глотают дни, часы и минуты, захлебываются, всасываясь все глубже в, казалось бы, бесконечный источник. Но вот остается только пустая оболочка мертвой мокрицы.
Они рождаются где-то в глубине подвала. В темноте и тишине выползают изо рта живой головы двуглавого Бога, а пустые и мертвые проваливаются в бездну рта, его мертвой головы. И эта цикличность бесконечна.
Тебе кажется, что ты пьешь время, но на самом деле время выпивает тебя.
30.03.1995 г.
© 2009 All Rights Reserved.
Рубрика: Ископаемые Сны, проза | Метки: Ископаемые Сны, проза, рассказ, сновидение, сон
Когда Алеф покидает свою комнату, вместе с ним покидает комнату свет. Темнота сгущается в углах. Топленый сонный воздух едва слышно колышется, успокаиваясь после движений. То, что рождается там, за проваленной глазницей двери, пугает и манит своим всепроникающим дыханием. Оно начинает обретать очертания тварей, завывающих, и жадно нюхающих воздух в надежде найти тело, в которое они могли бы проникнуть.
В эту комнату больше нельзя входить. Там обитает абсолютное зло. Незаметное и вкрадчивое, тихое зло, которое просачивается, жалобно скуля, и потом с остервенением, в бешенстве пожирает изнутри остатки живого света. Алеф это знает, но боится закрыть дверь в эту комнату. Он даже боится приближаться к проему двери, так как сгусток в комнате напрягается и шипит. Оживая, он выбрасывает тонкие едва осязаемые щупальца на грань проема входной двери. Этот сгусток живой, и в нем есть часть человека вышедшего из этой комнаты. Эта часть оформляется в отдельное существо и ноет, как больной зуб внутри этого человека, хотя и находится в сгустке комнаты.
Алеф движется дальше по темной квартире, и лишь в одной из трех ее комнат теплится свет. Там сидят люди за длинным прямоугольным столом, лицом к входящему. Посредине мерцает неяркий свет, исходящий непонятно откуда, потому что ни ламп, ни свечей, не видно.
Люди живо обсуждают покинутую комнату. Алеф не входит к ним, не садится с ними за стол, только с порога просит их, чтобы они туда не ходили. Но они срываются с насиженных мест и, пробегая через коридор, собираются всей толпой у входа в комнату-сгусток. Их не больше двенадцати, и лишь одна из них, девушка с темно-каштановыми волосами, решается войти в комнату. Алеф кричит ей, чтобы она этого не делала, но слишком поздно. Она вошла, и сгусток поглотил ее.
Неожиданно все расступаются, комната выплевывает девушку, и она с отвратительным безумным криком вылетает и повисает в воздухе. С растрепанными волосами, девушка, словно марионетка, подвешена в воздухе. Кто-то дергает невидимые ниточки, и ее тело беснуется в неистовой пляске. Девушка визжит, словно, кислота разъедает ее изнутри. Ее волосы похожи на змей, они скручиваются жгутиками и, шипя, извиваются, пытаясь укусить воздух.
Алеф подбегает к ней. Он чувствует, что она, как и все здесь кусочек его самого. Это театр одного актера. И нужно снять с нее маску. Алеф читает над ней молитвы. Тело девушки вращается и искрит. Она воет, как голодная волчица, стонет, как изнывающая от страсти блудница. Внезапно ее рот раскрывается, и из него выползает зажатая в кулак рука. Кулак разжимается и все видят ладонь, съедаемую жирными белыми червями. Они копошатся в гадком месиве гнойной плоти и зараженной крови, и превращаются в тела людей, сплетенные по всему туловищу розово-серыми жгутами, которые тянутся по руке в глотку кричащей девушки. Эти люди копошатся на ладони и беспорядочно отхватывают своими неумелыми ртами куски гнилой плоти.
Люди, стоящие вокруг девушки, начинают тускнеть, их облики становятся прозрачными и они медленно исчезают. Ладонь, торчащая изо рта девушки, закрывается, и резко прячется в убежище ее глотки. И словно, кто-то одним махом обрезает все веревочки. Девушка падает без сил на пол. Она кажется неживой. Алеф наклоняется над ней и продолжает читать свои молитвы. Он чувствует, что девушка начинает дышать. Она жива.
Комната больше не опасна. Сгусток по непонятной причине исчез. Теперь, все вокруг похоже на мир без времени и красок.
Девушка открывает глаза, и протягивает ему обессиленные руки. Алеф тянется ей навстречу. Но они и так – одно существо. Это и есть сгусток. Он никуда не исчезал.
17.03.2008
© 2009 All Rights Reserved.
Рубрика: Ископаемые Сны, проза | Метки: Ископаемые Сны, проза, рассказ, сновидение, сон
Я очень старый. Очень. Мне около десяти тысяч лет. Не знаю, отразилось ли это на моем облике. Похоже, что нет, потому что ощущаю я себя очень молодым и полным сил. Вернее даже неуязвимым, бесконечно живым. В любом случае, зеркал вокруг нет и водной глади тоже, так что увидеть себя я не могу. Да и зачем, когда я нахожусь в таком удивительном месте.
Это замок на высокой скале. Он очень старинный и грозный. Над прямоугольным вытянутым блоком по краям возвышаются две готические башни. Края каждой из башен с одной стороны обрываются в пропасть. Башни соединены между собой анфиладой пустынных помещений, которые ближе к каждой из башен образуют квадратный внутренний дворик, одной стороной примыкающий к входу в башню, другой устремленный в анфиладу, остальные стороны – это просто стены из красно-коричневых каменных блоков. В одной из стен фонтан в виде химерной головы, некоего гибрида человека, быка, льва и собаки. Вода в нем не течет и поэтому фонтан покрыт красным мхом и белесой плесенью. В средней комнате анфилады существует два арочных выхода из замка. Один, вверх на небольшую террасу и с другой стороны вниз на полуразрушенную лестницу, это спуск со скалы.
Я знаю, почему я здесь. Сквозь вязкий красно-коричневый мрак анфилады, я иду к правой башне. Во внутреннем дворике беззаботно играют мальчик и девочка. Они словно два ярких пятна в этой безликой густоте. Они радостно смеются, скачут по двору, размахивают руками. И вокруг них, извиваясь, вращаются тонкие белесые нити, то заматывая их в коконы, то распутываясь и расползаясь во все стороны как щупальца. Они не видят меня, подходящего к высокой узкой двери в стены башни. Они не слышат, как я беру массивное кольцо и стучу им в эту монолитную дверь. Только вдруг услышав гулкое эхо стука, разносящееся по анфиладе, мальчик и девочка замирают на секунду, прислушиваясь. Но потом снова возвращаются к игре.
Через мгновение тяжелая дверь медленно приоткрывается, и я вижу юношу лет восемнадцати в серой одежде, подобной трико с основания шеи и до щиколоток плотно охватывающей худощавое тело. Местами одежда раскрашена удивительными цветными рисунками. Лицо юноши скрыто за маской из полупрозрачной гелеобразной субстанции. Цветные комочки геля местами отслаиваются, а местами вросли в кожу его лица.
Пока я рассматриваю его, а он меня, дети замечают приоткрытую дверь и незаметно прокрадываются внутрь башни. «Стойте, негодники!» – кричит им вслед юноша, – «Вам нельзя здесь находиться!» Он бросается вслед за ними. Я не решаюсь войти внутрь башни, поскольку оттуда доносятся странные безумные гулкие звуки. Словно воют голодные существа, посаженные на цепь. И этот вой сливается с шепотом миллиона теней, клацающих челюстями в попытке ухватить проникающие в башню кусочки света.
Через несколько минут дети с безумными криками, утирая слезы, вылетают из дверного проема. На их лицах следы серой пыли, а на одежде брызги кровавой слюны. Они забиваются в угол внутреннего дворика и долго хнычут обнявшись.
Юноша выходит из башни. Дверь за ним закрывается. Он смотрит на меня сквозь маску, и я чувствую недовольный тяжелый взгляд полный ненависти и усталости. В правой руке он держит бронзовое копье, со следами чьей-то крови на острие, в левой его руке – пучок серебряных стрел. Он замахивается на меня копьем, и я инстинктивно защищаясь, прикрываюсь правой рукой и почему-то вскрикиваю: «Обломись!» И в это же мгновение копье ломается пополам и кусок с острым наконечником со звонким грохотом валится на черные плиты мощеного пола. Юноша удивленно смотрит на меня, потом на лежащий кусок копья. Затем, он просто спрашивает: «Что тебе нужно?» Я улыбаюсь, как победитель и тихо отвечаю: «Просто поговорить с тобой».
Сначала я веду его сквозь анфиладу к противоположной башне. Похоже, он даже не догадывается, что она существует. Рядом с дверью у входа в левую башню мы видим большое зарешеченное окно. Когда юноша заглядывает в него, он с ужасом замирает, там за решеткой он видит словно свое отражение, хотя в окне нет ни стекла, ни тем более зеркала. Отражение неслышно шевелится. «Что это?» – спрашивает у меня юноша. «Это твой потусторонний дух», – отвечаю я, – он никогда не был воплощен. У него никогда не было «истинного лица» и чтобы его видели, он носит маску, такую же, как у тебя». «Зачем?» – удивляется юноша. «Пойдем на террасу, там нас никто не услышит, и я тебе расскажу все, что должен», – отвечаю я.
Мы неспешно выходим на террасу, там свежо и прохладно. Терраса отделена каменной оградой. Там, с краю у одной из стен, стоит скамья из монолитного серого камня. «Его разрывают желания, которые он не может осуществить». – Начинаю я рассказывать, но не вижу из-за маски, как реагирует на мои слова юноша. Ну и ладно. Это неважно, главное рассказать ему все, что я должен. – «Его цель занять твое место, для этого, он навязал тебе «культ масок». Он ждет, когда твои маски полностью врастут в твою душу, и ты не сможешь их сбросить, чтобы доказать, что ты есть ты. Вот тогда то, он заменит тебя. А ты будешь навсегда заперт в левой башне. Его цель – твое «истинное лицо». Бесценный атрибут, который позволяет тебе постоянно умирать и воскресать. Как только маски поглотят тебя, твое «истинное лицо» отслоится. Потусторонний дух подхватит его и тогда он сможет воплощаться». Юноша слушает меня и молчит. За плоскостью его маски, как по невидимым сосудам движутся разноцветные пятна. Я даже не знаю, о чем он думает.
Поднимается сильный ветер и приходит время вернуться внутрь анфилады.
Сон в ночь с 25.07 на 26.07 2009 года.
© 2009 All Rights Reserved.
«Меня потрясло не то, что ты солгал мне, а то,
что я уже больше не верю тебе».
Фридрих Ницше
«Убийство не есть грех.
Оно иногда бывает неизбежным насилием
над строптивыми и окостенелыми формами
бытия, которые перестают быть привлекательны…»
Бруно Шульц
«Коричные лавки»
август
# Фотографии всматриваются в меня, воспламеняют меня, прожигают насквозь. И через дырочку, черное пепельное обрамление, пытаются увидеть настоящее. Глупые, ведь ничего нет здесь, в настоящем, кроме сгустка колеблющихся электромагнитных волн.
Я смеюсь над фотографиями, размахивая пылающими руками, обугливаясь без страха и боли. Фотографии отворачиваются, альбом дерзко захлопывается и прыгает на полку.
Резко распахивается окно и в комнату врывается ночной вакуум, срывая со стола бумаги, шелестя страницами незакрытых книг, разбросанных повсюду вместе с одеждой. Мощный поток темноты срывает с меня огонь, терпеливо отхватывая отдельные непокорные лепестки пламени, и уносит прочь в космос ночного города.
# Какой-то день. Какая разница. Просто какой-то день.
Дверная ручка отвалилась. Дверь моей комнаты покосилась и теперь поскрипывает, когда я ее, по привычке, задеваю. Постараюсь ее не трогать, может быть, она продержится еще какое-то время. А ковер нужно выбросить, он уже разложился до нитей и воняет молью и нафталином.
Я сижу в кровати, не выспавшийся, и пишу эти строки. Зачем? От скуки. Не успел я проснуться, как она уже захватила меня целиком. Я дышу ее пыльным воздухом.
Ну хватит писанины. Пойду на кухню, приготовлю кофе.
# Наверное, это от одиночества. Иногда ты чувствуешь, как тебе не хватает кого-то, кто бы засыпал и просыпался рядом с тобой. Дышал бы тебе в шею во сне и касался плеча нежным холодным серебром лба, обнимая неживыми спящими руками…
Но живое существо рядом с тобой потребует внимания, ухода, заботы. Сможешь ли ты дать все это? Сможешь ли ты обрести все это в союзе с ним? Не надоест ли тебе дыхание в шею?
Столько вопросов и ни одного ответа. Подумай над этим.
# Вчера остался август. Ушел и даже не обернулся, как настоящий мужчина, без слез, без эмоций. Я все искал в его последнем дне что-то близкое, вечное, но находил лишь какую-то возвышенную ненужную святость и черную чопорность.
Вчера мне стало вдруг на миг легко и просто, когда я смотрел в серое туманное деревенское утро. Холодное заиндевевшее небо в капельках облаков и с островками туч глядело равнодушно и искренне, так, как смотрит сквозь наши тела Бог. Роса на начинающей обсыхать траве была слегка беловатая и матовая. Земля, словно удовлетворенная за ночь любви женщина молчала и странно улыбалась, глядя в никуда бесстрастно и спокойно.
И где-то посредине, между небом и землей, звучала тихая долгая красивая однообразная нота, чистая и бесцветно-безвкусная. И вибрации этой ноты колыхали мою душу, наполняя ее мертвенно-холодным гипсовым умиротворением, облекая ее в райскую оболочку односторонне завитого света, медленно расширяющего движения к гибели.
- Я скоро лопну, – думал я, – я скоро звонко и светло лопну на струне предсмертного оргазма, как мыльный пузырь, сначала играющий цветами, а потом бледнеющий и гаснущий, бессильно отдающий себя этому живому воздуху.
Вчера я хотел все оставить здесь, но не смог, слишком я слаб для этого. Слишком дороги мне мелкие капли золота в этой огромной бесполезной глыбе породы прошлого.
сентябрь
4. Он шел по шумной улице гибнущего города с невыносимой головной болью, лезущей из ушей и глаз. Мысли путались, сплетались в узелки, рвались и снова начинались. Он почему-то вспомнил звон пустых бутылок, и подумал: «Нужно сдать эти мысли, как пустые бутылки». Откуда-то из недр пульсирующих мозгов выползли воспоминания трехлетней давности, когда Он ходил по городу с огромными сумками полными пустых бутылок, и нигде их не принимали, не было тары.
Тогда уже, Он обошел, все знакомые пункты приема стеклотары и собрался было идти домой, как вдруг обнаружил неподалеку от своего любимого бульвара, в гуще деревьев, красное здание, откуда доносился специфический звон стекла и гул голосов. Он сошел на протоптанную тропинку, и вскоре оказался у раскрытой двери и торчащей из нее очереди.
- Здесь принимают любые бутылки? – спросил Он у мужика с красным лицом, заросшим щетиной, с нанизанными на каждый волосок капельками пота.
- Гу, – буркнул в ответ мужик, он пододвинул поближе авоську с грязными от жирных пальцев бутылками из-под чернил.
- А там большая очередь, – спросил Он, словно у самого себя, приподнимаясь на носках, пытаясь заглянуть вглубь здания.
- Гу, – рявкнул мужик и садистски улыбнувшись, повернулся к Нему спиной.
Время ковыряло в носу, пытаясь выскрести огромную сопливую корочку, но та не поддавалась. Время сплюнуло и вытерло палец о старый замасленный и потертый пиджак.
Наконец-то Он добрался до конвейера, на котором стояли стальные корзиночки и начал аккуратно выставлять свои бутылки. Они были разные: из-под пива, лимонада и водки, несколько молочных бутылок, бутылка из-под какого-то иностранного необыкновенного вина (наверное, ее не примут). Эти бутылки стояли как-то вразнобой и дисгармонировали друг с другом.
Люди двигались, медленно волоча по конвейеру свои жалкие корзинки со стеклотарой, и Он все ближе и ближе был к заветному окошку, где исчезали бутылки, и откуда рука выдавала цветные бумажки…
Он шел по шумной улице саморазрушающегося города. Ассенизаторы перекрыли движение и отсасывали из проколотой вены асфальта грязную, дурную кровь. Ряд домов, словно ряд зубов гигантского рта. Вот рядом с новеньким протезом какого-то муниципального здания, грязный кариесный полусгнивший зуб библиотеки. Чуть поодаль добротные ухоженные зубы коммерческих магазинов, и вдруг – отколотый коренной зуб ателье.
Глаза города поражены астигматизмом, туманные, почти слепые, но пока различающий день и ночь. Сердца водонапорных станций качают кровь по артериям, разветвляющимся до артериол и капилляров, и собирающихся в венулы и вены канализаций. Газопровод подает воздух, необходимый городу для дыхания и согревания. А по нервам высоковольтных линий течет ток передаваясь от одной вышки к другой, и устремляясь из головного и спинного мозга к отдельным органам и тканям…
23. Ужасно болит голова. Все тело будто завернуто и сжато до предела. Одиноко и холодно. Ничего не хочется кроме капли тепла, но его так трудно найти здесь.
Все умирает под моими прикосновениями. Мир теряет краски. И мне приходится брать карандаш и раскрашивать свою душу вручную…
КЕНТАВР
Выглянув из подъезда, разбивая стеклянные струны дождя, выстроенные блестящей решеткой, молодой Кентавр опустил мокрую голову и его длинные темные волосы упали на лоб черными змеями, чуть прикрыв вишневые глаза.
От его загоревшего мощного тела переходящего в животное основание струился горячий пар. Кентавр нетерпеливо бил копытом из передней пары ног. Когда он поднял лицо, слезы, смешанные с грязным дождем, обрамляли его глаза.
Кентавр может полюбить только кентавра. И эта страсть на сплаве человеческого и животного, звонкая, как хрусталь, густая, как мед, прочная, как сталь, податливая, как камень доступна только человеколошади. Он знал это и искал себе подобного в этом чужом городе этим безликим облачным днем из вереницы однообразных снов.
Струи воды становились все более непрочными и наконец, решетка, преграждавшая дорогу, распалась. Кентавр посмотрел на синевато-серое мертвенное небо, напитанное вечерним сумраком, и, выпрыгнув из подъезда, поскакал по пустым размокшим, как дешевая бумага, улицам, навстречу своей будущей любви.
27. Еду в машине. Очень темно. И в этой конфетюрно-вязкой темноте, словно кисловатые крупицы фруктов вспыхивают фонари встречных машин. Я чувствую силу трения повсюду. Даже в голове мысли начинают тереться друг о друга.
Машина выпрыгивает из-за пригорка и на горизонте зажигаются миллиарды мерцающих блесток. Они такие манящие, ядовито-красивые. Это город – сияющая смерть. И я спешу в его объятья, в его крепкие осенние руки прокуренные дымом костров.
Завтра я загляну в эти голубые глаза, спокойные, мудрые, говорящие о любви к себе.
Паутина дрожит соединяя основание старого ржавого фонаря с растущим рядом деревом. Скупое солнце кутается в темные пушистые облака. Холодная рука.
30. Серое солнце приходит в дом. И все вокруг начинает гнить, погружаясь в полный мрак. Шорохи размножаются, хватая зубами кусочки теней, растут, превращаясь в однородный шум. Я ворочаюсь в постели, не могу уснуть.
Мое больное воображение начинает горячечно рисовать порнографические рисунки – плотские, черно-белые, обрамленные безумием. Рисунки множатся, суммируются и оживают. Я смотрю документальный фильм внутри своей подземной головы. Неожиданно пленка обрывается и я вижу свет. Зачем? Кто зажег свет?!
ГОРОД
Отец подарил Кентавру изумрудную цепь. Сейчас она мерцала тайным огнем среди волос на его мохнатой груди. Кентавр помнил слова, которые были ему сказаны отцом. Эти кусочки огня оставили шрамы на тогда еще нежном детском сердце. Сейчас, когда Кентавр бродил в одиночестве по пустым вечерним улицам. Воспоминания захлестнули его. Африканские маски ожили и начали пить кровь животных. Куклы задергались на ниточках, танцуя ранее неведомый танец. Огромное яйцо неба треснуло и гнилой желток лопнул растекаясь светом по стеклам зданий и желобам дорог.
Из самых недр города начали выходить внутренние существа. Одни из них, безликие, в балахонах из пластмассового дыма, ощупывали воздух в поисках пищи, другие, десятирукие перекати-поле хватали прохожих и тащили их в темные грязные места.
Кентавр, опасливо озираясь, проследовал по маленькой, освещенной всего одним фонарем, улочке и остановился у развалин дома, заросших желтой травой и кустарником.
В уголках нежно прищуренных глаз Кентавра заблестели чистые дрожащие капельки.
# Ничего не происходит.
Ничего не происходит.
Я отравлен собой.
Смотрю на них.
Они такие милые.
О чем они думают?
О себе.
Кого они хотят?
Себя.
Для чего они живут?
Для себя.
И кругом могилы.
Могилы.
Могилы.
Плиты.
Кресты
И ты.
Живой предмет.
Ты – осколок печали,
Говорящий: Целуй меня глазами,
Ведь я единственное,
Что у тебя осталось.
————————-
Не сметь больше говорить о нем.
ПРУТЬЯ И БЛОКИ
Залить бетоном тебя, лежащего в постели, забить сваю тебе в грудь, прикрепить тебя к себе огромными стальными гвоздями. Я хочу. Я так хочу. Смотреть зеркалом в твои глаза, умирающие, но смеющиеся, и целовать воздух мимо, попадая в тебя. Сплетая прутья и блоки, лениво и осторожно играть, как ты не умеешь, сосредоточенно и банально, наслаждаясь искусством естества.
Я вырву губами твой язык, заставляя кровь радостно гудеть, выплескиваясь из сломанного отверстия, по спирали уходя в сосание, проваливаясь в глотание и ритмично сокращаясь в механистической агонии.
Тише.
Глубже.
Ниже.
Проснуться Кентавром в объятьях Кентавра и умереть.
октябрь
2.
НАЧАЛО*
Они катались на лодке лунной ночью, в маленьком уютном суденышке, взятом напрокат на лодочной станции небольшого курортного городка. Бесцветные огни стыли на берегу, словно раскрошенный белый хлеб. Казалось, сейчас откуда-то с небес сорвется стремительная птица и склюет их все до одного.
Влюбленные, которые познакомились четыре дня назад, уплыли слишком далеко от берега, где их ничто не могло потревожить. Они словно двое безумных смотрели друг другу в глаза и молчали. Девушка ласкала нежную ткань за бортом. Она все время хотела сказать: «Посмотри, да это же не вода, нас обманули, это черный шелк». Мужчина работал веслами, его рубашка напиталась потом и прилипала к телу. Он думал: «Еще несколько минут, и мы приедем на остров».
Неожиданно воздух выгнулся и засосал лодку с влюбленными внутрь себя и затем выплюнул по ту сторону. Тревожно покачиваясь, суденышко прибилось к гниловатому деревянному причалу маленького островка, посреди которого стоял один единственный полуразвалившийся каменный дом, а рядом росло столетнее раскидистое дерево.
СЕРЕДИНА
Мужчина завязал девушке глаза красным платком и повел ее в дом. Когда он снял повязку, девушка увидела старуху в синем, обтягивающем ее истощенное худое тело кримпленовом платье. Ее морщинистые запястья обрамляли серебряные браслеты с нагромождениями орнаментов. В одной, полусогнутой в истоме руке она держала сигарету в мундштуке, выкуренную больше чем на половину. Что же касается ее лица, то оно было неразборчивым, размазанным, словно неосторожно стертым чьей-то грубой рукой.
- Я ждала тебя дорогая, – сказала старуха тихим прокуренным голосом, обращаясь к девушке и пытаясь поймать взгляд ее, опущенных к полу, глаз. – У меня есть для тебя работа. Работа, которую сможешь сделать только ты. – Старушка затянулась и неторопливо, играючи выпустила сизый дым вместе со словами. – Ведь ты – потомок, ты единственная, кто остался в живых из их рода, и возможно именно ты сможешь объяснить, зачем нужны были эти предметы. – Старуха отвернулась и положила догорающую сигарету в янтарную пепельницу неправильной треугольной формы.
- А ты дорогой можешь идти, – сказала старуха, но уже мужчине, – ты свое задание выполнил. – Мужчина вдруг стал похож на преданного пса, казалось, что он вот-вот высунет язык от радости. – Иди, иди, милый, иди, иди. – Но мужчина не уходил, он зачарованно смотрел на старуху, казалось, что он влюблен в нее по уши. – Иди, иди, я сегодня не могу, – тихо прошептала старуха, подойдя к мужчине как можно ближе, – иди, иди, – ее тон стал совсем равнодушным и мужчина ушел.
Дом состоял из двух комнат большой, в которой происходили все вышеописанные события, и вторая маленькой, куда старуха и привела девушку. Эта комната была оклеена или обита черным бархатом, и вместо двери была черная бархатная штора. Внутри посередине стояла монолитная плита черного с серыми крупицами гладко отполированного камня, похожего на гранит. На нем в середине стоял на золотой подставке голубой камень, который излучал очень яркий, почти дневной свет.
Старуха подвела девушку к камню, усадила ее на твердый кожаный пуфик и непонятно откуда, словно из воздуха достала четыре предмета. Девушка задрожала увидев эти вещи, а старуха подвигала один из них к ней все ближе и ближе. Это были старинные железные ножницы.
Девушка едва коснулась одного из лезвий ножниц, как вдруг ее лицо исказилось омерзительной гримасой боли, и она закричала: «О, Господи! Он поранил мне ухо! Это животное, повредило мне ухо! О, Господи! Это же кровь!!! Я говорил, что нельзя позволять ему обрезать мне волосы…»
Старуха Буквально вырвала ножницы из рук девушки и вместо них всунула под тонкие бледные пальцы обрывок толстой желтой страницы какой-то книги.
« Я хочу исповедаться в своем пороке, – лицо девушки окаменело и стало сосредоточенным и бесцветным, – этот порок отвратителен и непристоен, но я не могу преодолеть его. Я знаю, что буду жестоко наказан. Мне гореть в Чистилище. Но может кто-нибудь сможет понять меня?! Мой порок – любовь. Та любовь, которую принято называть…, – лицо девушки ожило, она проглотила слюну, вместе с последним словом, – я надеюсь, что он простит мне…»
Старуха вырвала кусок листа из-под рук девушки и подсунула третий предмет – размытую выгоревшую фотографию. Девушка сразу забилась в конвульсиях и закричала: «Он, вот он какой, он, – она застонала, водя возбужденными пальцами по фотографии, – это его тело, оно такое…», неожиданно ее голос разделился на два голоса.
- Не бойся. Я знаю как…
- Может быть, это не так щекотно?
- Нет, это именно то, о чем ты говорил. Когда этот мужик делал это, все было именно так… щекотно.
- Как щекотно?
- Так, внутри … где-то глубоко…
Голоса вдруг снова соединились в один: «Зачем? Все уже прошло. Мне это больше не нужно. Смотри, все у нас еще впереди. А ты? Что ты? Я думаю, все пройдет и у тебя. Это, как наваждение, это дым». Голос девушки вдруг сорвался, и она зарычала почти навзрыд: «Мне щекотно… щекотно! Щекотно! Щекотно! Мне щекотно. Щекотно! Щекотно… щекотно…»
Старуха вырвала фотографию из рук девушки. На столе осталась только амфора со странными пыльными рисунками и орнаментами. И когда девушка обняла своими нежными руками ее тонкую шею, вспышка ясного света озарила ее внутри.
ЛЕГЕНДА О ДВАДЦАТИ СЕМИ МАХАОНАХ
Ее волосы сплелись с прутьями решетки, обвили их, словно стебли плюща…
————————————————————————————————–
————————————————————————————————–
—————————————————————————————————
—————————————————————————————————
—————————————————————————————————-
—————————————————————————————————-
—————————————————————————————————-
—————————————————————————————————-
… девушка неожиданно заплакала и бессильно повисла на своих сросшихся с решеткой волосах.
- Очнись, очнись, моя дорогая, – старуха наклонилась над обнявшей амфору, лежащей на черном полу девушкой.
- Что с ней случилось? – спросила девушка, поднимаясь на ноги и ставя амфору на стол.
- Она все еще продолжает ждать своих двадцать семь Махаонов, – старуха грустно улыбнулась и протянула девушке стакан с теплым, клубящимся дымом, питьем.
- Но ведь она выйдет оттуда, правда? – девушка едва не уронила принятый в свои руки стакан.
- Конечно, моя милая, все будет хорошо. Двадцать семь Махаонов обязательно прилетят и разобьют крыльями решетку. Она выйдет оттуда и найдет ответ. – Старуха еще раз улыбнулась девушке и по желобкам морщин ее сухого лица потекли скудные ручьи слез. – Но тебе милая не надо думать об этом, ты должна жить. Иди вон в ту дверь.
Только сейчас девушка заметила в бархатной стене дверную щель. Старуха толкнула дверь и вывела ее на чистый деревянный причал, у которого, покачиваясь, ждала ее лодка.
КОНЕЦ
4. Суббота.
Пришел домой. Как-то пусто. Слоняюсь по квартире. Ничего не хочется, кроме, как поговорить с кем-нибудь, почувствовать, что есть что-то живое. Или лучше выпить снотворное?! Второе реальнее.
Звоню одному. Звоню другому. Никого нет дома. Конечно, суббота. Звоню третьему. Звоню четвертому.
Наверное, придется пить снотворное…
ДО
Нави не любил смотреть в зеркало, ведь он всегда видел там одно и тоже – улыбающегося не себя. Нави не любил говорить, но когда мог, говорил много или не говорил ничего вообще.
Всегда быть теплым.
Всегда быть скрытым.
Голый камень.
Холодная ящерица.
Два часа ночи.
Дыши пока.
До.
Ползи. Ползи. Ползи.
Оставляя руки.
ПОСЛЕ
Есть белые поцелуи,
Для того, чтобы не хотелось.
Есть зонтики без названья,
Расшитые серым небом.
В оранжевом не ходи.
В сиреневом много боли.
Есть что-то, что лезет в душу.
Есть кто-то большой и голый.
Но все это есть после.
Но все это было завтра.
Я дохлый и черно-алый,
Посаженный на штрих-код.
Я просто товар на полке,
Там, где леденцов осколки,
И темный крысиный ход.
Вот и кончилась суббота.
© 1997. Октябрь.
Большое спасибо Богу и всем девочкам,
телевизору за информационную поддержку.
Отдельное спасибо телефону за молчание.
9. Моя голова забита одной ерундой. Когда я выгребаю оттуда весь мусор, она начинает болеть.
Жизнь стала живой и насыщенной. Приехала И. и появилось много работы в Институте. Но мне ничего не хочется.
Осень какая-то чужая, не моя, как это бывает обычно. Я прогуливаюсь по улицам города и заряжаюсь ее печальным светом. Все как-то слишком прозрачно. Кругом механизмы, техника, дым, ржавчина и люди тоже какие-то искусственные. Многие садятся в лужу посреди жизни и говорят: « Пусть. Все равно. Ржавчина это тоже движение».
Я уже вижу, как тысячи замерших людей в отчаянных попытках что-нибудь сделать распадаются в прах и уносятся ветром в Космос.
Боже, каким одиноким кажется мне этот мир каждого, и как глубоко мне наплевать на это. Я устал жить в других, жить другими. Я хочу снова стать собой. Покопавшись в старом чулане своей души, найти ту единственную вещь, которая поможет мне вновь обрести себя.
Я хочу жить.
Любовь кажется мне дистрофиком, который показушно отказывается от пищи, а в душе мечтает о ней каждую секунду.
Как лицемерна моя любовь.
Как лицемерна любовь вообще.
Мне не во что верить.
Но, как хорошо быть.
12. Вода хлынула из метро, огромными струями ударила в небо, разлетаясь на брызги, и теперь падала густыми ледяными струями на снег.
Зима, и мы убегаем от воды. Нужно найти какое-нибудь высотное здание, но кругом лишь одно- или двухэтажные.
Вот впереди мерцает огнями огромное здание универмага. У входа обезумевшая людская толпа, сочащаяся внутрь. Мы попадаем в эту гущу, и нас засасывает в свою глубину живой людской поток. А сзади клокочет и бурлит, и несет полумертвых, захлебывающихся людей, вырвавшаяся на волю, подземная вода…
Сегодня целый день я думаю об этом странном сне. Вода чистая – это хорошо. Ее много, она искрится – это к радости и счастью. Она бьет фонтаном – это к бурной, насыщенной событиями жизни.
Интересно, а если этот сон сбудется?
И тут я подумал, какой ужас, ведь я в этом сне убегаю от воды, получается, я убегаю от своего счастья, от радости, от жизни.
Как странно, как больно, но это правда – я постоянно от чего-то бегу, или пытаюсь догнать что-то?!
19. Кого ты хочешь убить? Зачем?
* Сегодня вспомнил «Легенду про 27 Махаонов», которую мне рассказала накануне Анна. Ей приснилась эта история, а я ее переделал на свой лад. Получилось, что от ее оригинальной истории ничего не осталось…
Завершено 19.10.1997 года. (Минск, Беларусь)
© 2008 All Rights Reserved.
