fossil

«Меня потрясло не то, что ты солгал мне, а то,
что я уже больше не верю тебе».

Фридрих Ницше

«Убийство не есть грех.
Оно иногда бывает неизбежным насилием
над строптивыми и окостенелыми формами
бытия, которые перестают быть привлекательны…»

Бруно Шульц
«Коричные лавки»

август

# Фотографии всматриваются в меня, воспламеняют меня, прожигают насквозь. И через дырочку, черное пепельное обрамление, пытаются увидеть настоящее. Глупые, ведь ничего нет здесь, в настоящем, кроме сгустка колеблющихся электромагнитных волн.

Я смеюсь над фотографиями, размахивая пылающими руками, обугливаясь без страха и боли. Фотографии отворачиваются, альбом дерзко захлопывается и прыгает на полку.

Резко распахивается окно и в комнату врывается ночной вакуум, срывая со стола бумаги, шелестя страницами незакрытых книг, разбросанных повсюду вместе с одеждой. Мощный поток темноты срывает с меня огонь, терпеливо отхватывая отдельные непокорные лепестки пламени, и уносит прочь в космос ночного города.

# Какой-то день. Какая разница. Просто какой-то день.

Дверная ручка отвалилась. Дверь моей комнаты покосилась и теперь поскрипывает, когда я ее, по привычке, задеваю. Постараюсь ее не трогать, может быть, она продержится еще какое-то время. А ковер нужно выбросить, он уже разложился до нитей и воняет молью и нафталином.

Я сижу в кровати, не выспавшийся, и пишу эти строки. Зачем? От скуки. Не успел я проснуться, как она уже захватила меня целиком. Я дышу ее пыльным воздухом.

Ну хватит писанины. Пойду на кухню, приготовлю кофе.

# Наверное, это от одиночества. Иногда ты чувствуешь, как тебе не хватает кого-то, кто бы засыпал и просыпался рядом с тобой. Дышал бы тебе в шею во сне и касался плеча нежным холодным серебром лба, обнимая неживыми спящими руками…

Но живое существо рядом с тобой потребует внимания, ухода, заботы. Сможешь ли ты дать все это? Сможешь ли ты обрести все это в союзе с ним? Не надоест ли тебе дыхание в шею?
Столько вопросов и ни одного ответа. Подумай над этим.

# Вчера остался август. Ушел и даже не обернулся, как настоящий мужчина, без слез, без эмоций. Я все искал в его последнем дне что-то близкое, вечное, но находил лишь какую-то возвышенную ненужную святость и черную чопорность.

Вчера мне стало вдруг на миг легко и просто, когда я смотрел в серое туманное деревенское утро. Холодное заиндевевшее небо в капельках облаков и с островками туч глядело равнодушно и искренне, так, как смотрит сквозь наши тела Бог. Роса на начинающей обсыхать траве была слегка беловатая и матовая. Земля, словно удовлетворенная за ночь любви женщина молчала и странно улыбалась, глядя в никуда бесстрастно и спокойно.

И где-то посредине, между небом и землей, звучала тихая долгая красивая однообразная нота, чистая и бесцветно-безвкусная. И вибрации этой ноты колыхали мою душу, наполняя ее мертвенно-холодным гипсовым умиротворением, облекая ее в райскую оболочку односторонне завитого света, медленно расширяющего движения к гибели.

- Я скоро лопну, – думал я, – я скоро звонко и светло лопну на струне предсмертного оргазма, как мыльный пузырь, сначала играющий цветами, а потом бледнеющий и гаснущий, бессильно отдающий себя этому живому воздуху.

Вчера я хотел все оставить здесь, но не смог, слишком я слаб для этого. Слишком дороги мне мелкие капли золота в этой огромной бесполезной глыбе породы прошлого.

сентябрь

4. Он шел по шумной улице гибнущего города с невыносимой головной болью, лезущей из ушей и глаз. Мысли путались, сплетались в узелки, рвались и снова начинались. Он почему-то вспомнил звон пустых бутылок, и подумал: «Нужно сдать эти мысли, как пустые бутылки». Откуда-то из недр пульсирующих мозгов выползли воспоминания трехлетней давности, когда Он ходил по городу с огромными сумками полными пустых бутылок, и нигде их не принимали, не было тары.

Тогда уже, Он обошел, все знакомые пункты приема стеклотары и собрался было идти домой, как вдруг обнаружил неподалеку от своего любимого бульвара, в гуще деревьев, красное здание, откуда доносился специфический звон стекла и гул голосов. Он сошел на протоптанную тропинку, и вскоре оказался у раскрытой двери и торчащей из нее очереди.

- Здесь принимают любые бутылки? – спросил Он у мужика с красным лицом, заросшим щетиной, с нанизанными на каждый волосок капельками пота.
- Гу, – буркнул в ответ мужик, он пододвинул поближе авоську с грязными от жирных пальцев бутылками из-под чернил.
- А там большая очередь, – спросил Он, словно у самого себя, приподнимаясь на носках, пытаясь заглянуть вглубь здания.
- Гу, – рявкнул мужик и садистски улыбнувшись, повернулся к Нему спиной.

Время ковыряло в носу, пытаясь выскрести огромную сопливую корочку, но та не поддавалась. Время сплюнуло и вытерло палец о старый замасленный и потертый пиджак.

Наконец-то Он добрался до конвейера, на котором стояли стальные корзиночки и начал аккуратно выставлять свои бутылки. Они были разные: из-под пива, лимонада и водки, несколько молочных бутылок, бутылка из-под какого-то иностранного необыкновенного вина (наверное, ее не примут). Эти бутылки стояли как-то вразнобой и дисгармонировали друг с другом.

Люди двигались, медленно волоча по конвейеру свои жалкие корзинки со стеклотарой, и Он все ближе и ближе был к заветному окошку, где исчезали бутылки, и откуда рука выдавала цветные бумажки…

Он шел по шумной улице саморазрушающегося города. Ассенизаторы перекрыли движение и отсасывали из проколотой вены асфальта грязную, дурную кровь. Ряд домов, словно ряд зубов гигантского рта. Вот рядом с новеньким протезом какого-то муниципального здания, грязный кариесный полусгнивший зуб библиотеки. Чуть поодаль добротные ухоженные зубы коммерческих магазинов, и вдруг – отколотый коренной зуб ателье.

Глаза города поражены астигматизмом, туманные, почти слепые, но пока различающий день и ночь. Сердца водонапорных станций качают кровь по артериям, разветвляющимся до артериол и капилляров, и собирающихся в венулы и вены канализаций. Газопровод подает воздух, необходимый городу для дыхания и согревания. А по нервам высоковольтных линий течет ток передаваясь от одной вышки к другой, и устремляясь из головного и спинного мозга к отдельным органам и тканям…

23. Ужасно болит голова. Все тело будто завернуто и сжато до предела. Одиноко и холодно. Ничего не хочется кроме капли тепла, но его так трудно найти здесь.

Все умирает под моими прикосновениями. Мир теряет краски. И мне приходится брать карандаш и раскрашивать свою душу вручную…

КЕНТАВР

Выглянув из подъезда, разбивая стеклянные струны дождя, выстроенные блестящей решеткой, молодой Кентавр опустил мокрую голову и его длинные темные волосы упали на лоб черными змеями, чуть прикрыв вишневые глаза.

От его загоревшего мощного тела переходящего в животное основание струился горячий пар. Кентавр нетерпеливо бил копытом из передней пары ног. Когда он поднял лицо, слезы, смешанные с грязным дождем, обрамляли его глаза.

Кентавр может полюбить только кентавра. И эта страсть на сплаве человеческого и животного, звонкая, как хрусталь, густая, как мед, прочная, как сталь, податливая, как камень доступна только человеколошади. Он знал это и искал себе подобного в этом чужом городе этим безликим облачным днем из вереницы однообразных снов.

Струи воды становились все более непрочными и наконец, решетка, преграждавшая дорогу, распалась. Кентавр посмотрел на синевато-серое мертвенное небо, напитанное вечерним сумраком, и, выпрыгнув из подъезда, поскакал по пустым размокшим, как дешевая бумага, улицам, навстречу своей будущей любви.

27. Еду в машине. Очень темно. И в этой конфетюрно-вязкой темноте, словно кисловатые крупицы фруктов вспыхивают фонари встречных машин. Я чувствую силу трения повсюду. Даже в голове мысли начинают тереться друг о друга.

Машина выпрыгивает из-за пригорка и на горизонте зажигаются миллиарды мерцающих блесток. Они такие манящие, ядовито-красивые. Это город – сияющая смерть. И я спешу в его объятья, в его крепкие осенние руки прокуренные дымом костров.

Завтра я загляну в эти голубые глаза, спокойные, мудрые, говорящие о любви к себе.

Паутина дрожит соединяя основание старого ржавого фонаря с растущим рядом деревом. Скупое солнце кутается в темные пушистые облака. Холодная рука.

30. Серое солнце приходит в дом. И все вокруг начинает гнить, погружаясь в полный мрак. Шорохи размножаются, хватая зубами кусочки теней, растут, превращаясь в однородный шум. Я ворочаюсь в постели, не могу уснуть.

Мое больное воображение начинает горячечно рисовать порнографические рисунки – плотские, черно-белые, обрамленные безумием. Рисунки множатся, суммируются и оживают. Я смотрю документальный фильм внутри своей подземной головы. Неожиданно пленка обрывается и я вижу свет. Зачем? Кто зажег свет?!

ГОРОД

Отец подарил Кентавру изумрудную цепь. Сейчас она мерцала тайным огнем среди волос на его мохнатой груди. Кентавр помнил слова, которые были ему сказаны отцом. Эти кусочки огня оставили шрамы на тогда еще нежном детском сердце. Сейчас, когда Кентавр бродил в одиночестве по пустым вечерним улицам. Воспоминания захлестнули его. Африканские маски ожили и начали пить кровь животных. Куклы задергались на ниточках, танцуя ранее неведомый танец. Огромное яйцо неба треснуло и гнилой желток лопнул растекаясь светом по стеклам зданий и желобам дорог.

Из самых недр города начали выходить внутренние существа. Одни из них, безликие, в балахонах из пластмассового дыма, ощупывали воздух в поисках пищи, другие, десятирукие перекати-поле хватали прохожих и тащили их в темные грязные места.

Кентавр, опасливо озираясь, проследовал по маленькой, освещенной всего одним фонарем, улочке и остановился у развалин дома, заросших желтой травой и кустарником.

В уголках нежно прищуренных глаз Кентавра заблестели чистые дрожащие капельки.

# Ничего не происходит.
Ничего не происходит.
Я отравлен собой.
Смотрю на них.
Они такие милые.
О чем они думают?
О себе.
Кого они хотят?
Себя.
Для чего они живут?
Для себя.
И кругом могилы.
Могилы.
Могилы.
Плиты.
Кресты
И ты.
Живой предмет.
Ты – осколок печали,
Говорящий: Целуй меня глазами,
Ведь я единственное,
Что у тебя осталось.
————————-
Не сметь больше говорить о нем.

ПРУТЬЯ И БЛОКИ

Залить бетоном тебя, лежащего в постели, забить сваю тебе в грудь, прикрепить тебя к себе огромными стальными гвоздями. Я хочу. Я так хочу. Смотреть зеркалом в твои глаза, умирающие, но смеющиеся, и целовать воздух мимо, попадая в тебя. Сплетая прутья и блоки, лениво и осторожно играть, как ты не умеешь, сосредоточенно и банально, наслаждаясь искусством естества.

Я вырву губами твой язык, заставляя кровь радостно гудеть, выплескиваясь из сломанного отверстия, по спирали уходя в сосание, проваливаясь в глотание и ритмично сокращаясь в механистической агонии.

Тише.
Глубже.
Ниже.

Проснуться Кентавром в объятьях Кентавра и умереть.

октябрь

2.

НАЧАЛО*
Они катались на лодке лунной ночью, в маленьком уютном суденышке, взятом напрокат на лодочной станции небольшого курортного городка. Бесцветные огни стыли на берегу, словно раскрошенный белый хлеб. Казалось, сейчас откуда-то с небес сорвется стремительная птица и склюет их все до одного.

Влюбленные, которые познакомились четыре дня назад, уплыли слишком далеко от берега, где их ничто не могло потревожить. Они словно двое безумных смотрели друг другу в глаза и молчали. Девушка ласкала нежную ткань за бортом. Она все время хотела сказать: «Посмотри, да это же не вода, нас обманули, это черный шелк». Мужчина работал веслами, его рубашка напиталась потом и прилипала к телу. Он думал: «Еще несколько минут, и мы приедем на остров».

Неожиданно воздух выгнулся и засосал лодку с влюбленными внутрь себя и затем выплюнул по ту сторону. Тревожно покачиваясь, суденышко прибилось к гниловатому деревянному причалу маленького островка, посреди которого стоял один единственный полуразвалившийся каменный дом, а рядом росло столетнее раскидистое дерево.

СЕРЕДИНА
Мужчина завязал девушке глаза красным платком и повел ее в дом. Когда он снял повязку, девушка увидела старуху в синем, обтягивающем ее истощенное худое тело кримпленовом платье. Ее морщинистые запястья обрамляли серебряные браслеты с нагромождениями орнаментов. В одной, полусогнутой в истоме руке она держала сигарету в мундштуке, выкуренную больше чем на половину. Что же касается ее лица, то оно было неразборчивым, размазанным, словно неосторожно стертым чьей-то грубой рукой.

- Я ждала тебя дорогая, – сказала старуха тихим прокуренным голосом, обращаясь к девушке и пытаясь поймать взгляд ее, опущенных к полу, глаз. – У меня есть для тебя работа. Работа, которую сможешь сделать только ты. – Старушка затянулась и неторопливо, играючи выпустила сизый дым вместе со словами. – Ведь ты – потомок, ты единственная, кто остался в живых из их рода, и возможно именно ты сможешь объяснить, зачем нужны были эти предметы. – Старуха отвернулась и положила догорающую сигарету в янтарную пепельницу неправильной треугольной формы.

- А ты дорогой можешь идти, – сказала старуха, но уже мужчине, – ты свое задание выполнил. – Мужчина вдруг стал похож на преданного пса, казалось, что он вот-вот высунет язык от радости. – Иди, иди, милый, иди, иди. – Но мужчина не уходил, он зачарованно смотрел на старуху, казалось, что он влюблен в нее по уши. – Иди, иди, я сегодня не могу, – тихо прошептала старуха, подойдя к мужчине как можно ближе, – иди, иди, – ее тон стал совсем равнодушным и мужчина ушел.

Дом состоял из двух комнат большой, в которой происходили все вышеописанные события, и вторая маленькой, куда старуха и привела девушку. Эта комната была оклеена или обита черным бархатом, и вместо двери была черная бархатная штора. Внутри посередине стояла монолитная плита черного с серыми крупицами гладко отполированного камня, похожего на гранит. На нем в середине стоял на золотой подставке голубой камень, который излучал очень яркий, почти дневной свет.

Старуха подвела девушку к камню, усадила ее на твердый кожаный пуфик и непонятно откуда, словно из воздуха достала четыре предмета. Девушка задрожала увидев эти вещи, а старуха подвигала один из них к ней все ближе и ближе. Это были старинные железные ножницы.

Девушка едва коснулась одного из лезвий ножниц, как вдруг ее лицо исказилось омерзительной гримасой боли, и она закричала: «О, Господи! Он поранил мне ухо! Это животное, повредило мне ухо! О, Господи! Это же кровь!!! Я говорил, что нельзя позволять ему обрезать мне волосы…»

Старуха Буквально вырвала ножницы из рук девушки и вместо них всунула под тонкие бледные пальцы обрывок толстой желтой страницы какой-то книги.

« Я хочу исповедаться в своем пороке, – лицо девушки окаменело и стало сосредоточенным и бесцветным, – этот порок отвратителен и непристоен, но я не могу преодолеть его. Я знаю, что буду жестоко наказан. Мне гореть в Чистилище. Но может кто-нибудь сможет понять меня?! Мой порок – любовь. Та любовь, которую принято называть…, – лицо девушки ожило, она проглотила слюну, вместе с последним словом, – я надеюсь, что он простит мне…»

Старуха вырвала кусок листа из-под рук девушки и подсунула третий предмет – размытую выгоревшую фотографию. Девушка сразу забилась в конвульсиях и закричала: «Он, вот он какой, он, – она застонала, водя возбужденными пальцами по фотографии, – это его тело, оно такое…», неожиданно ее голос разделился на два голоса.
- Не бойся. Я знаю как…
- Может быть, это не так щекотно?
- Нет, это именно то, о чем ты говорил. Когда этот мужик делал это, все было именно так… щекотно.
- Как щекотно?
- Так, внутри … где-то глубоко…

Голоса вдруг снова соединились в один: «Зачем? Все уже прошло. Мне это больше не нужно. Смотри, все у нас еще впереди. А ты? Что ты? Я думаю, все пройдет и у тебя. Это, как наваждение, это дым». Голос девушки вдруг сорвался, и она зарычала почти навзрыд: «Мне щекотно… щекотно! Щекотно! Щекотно! Мне щекотно. Щекотно! Щекотно… щекотно…»

Старуха вырвала фотографию из рук девушки. На столе осталась только амфора со странными пыльными рисунками и орнаментами. И когда девушка обняла своими нежными руками ее тонкую шею, вспышка ясного света озарила ее внутри.

ЛЕГЕНДА О ДВАДЦАТИ СЕМИ МАХАОНАХ

Ее волосы сплелись с прутьями решетки, обвили их, словно стебли плюща…

————————————————————————————————–

————————————————————————————————–

—————————————————————————————————

—————————————————————————————————

—————————————————————————————————-

—————————————————————————————————-

—————————————————————————————————-

—————————————————————————————————-
… девушка неожиданно заплакала и бессильно повисла на своих сросшихся с решеткой волосах.

- Очнись, очнись, моя дорогая, – старуха наклонилась над обнявшей амфору, лежащей на черном полу девушкой.
- Что с ней случилось? – спросила девушка, поднимаясь на ноги и ставя амфору на стол.
- Она все еще продолжает ждать своих двадцать семь Махаонов, – старуха грустно улыбнулась и протянула девушке стакан с теплым, клубящимся дымом, питьем.
- Но ведь она выйдет оттуда, правда? – девушка едва не уронила принятый в свои руки стакан.
- Конечно, моя милая, все будет хорошо. Двадцать семь Махаонов обязательно прилетят и разобьют крыльями решетку. Она выйдет оттуда и найдет ответ. – Старуха еще раз улыбнулась девушке и по желобкам морщин ее сухого лица потекли скудные ручьи слез. – Но тебе милая не надо думать об этом, ты должна жить. Иди вон в ту дверь.

Только сейчас девушка заметила в бархатной стене дверную щель. Старуха толкнула дверь и вывела ее на чистый деревянный причал, у которого, покачиваясь, ждала ее лодка.
КОНЕЦ

4. Суббота.

Пришел домой. Как-то пусто. Слоняюсь по квартире. Ничего не хочется, кроме, как поговорить с кем-нибудь, почувствовать, что есть что-то живое. Или лучше выпить снотворное?! Второе реальнее.

Звоню одному. Звоню другому. Никого нет дома. Конечно, суббота. Звоню третьему. Звоню четвертому.
Наверное, придется пить снотворное…

ДО

Нави не любил смотреть в зеркало, ведь он всегда видел там одно и тоже – улыбающегося не себя. Нави не любил говорить, но когда мог, говорил много или не говорил ничего вообще.

Всегда быть теплым.
Всегда быть скрытым.
Голый камень.
Холодная ящерица.
Два часа ночи.
Дыши пока.
До.
Ползи. Ползи. Ползи.
Оставляя руки.

ПОСЛЕ

Есть белые поцелуи,
Для того, чтобы не хотелось.
Есть зонтики без названья,
Расшитые серым небом.
В оранжевом не ходи.
В сиреневом много боли.
Есть что-то, что лезет в душу.
Есть кто-то большой и голый.
Но все это есть после.
Но все это было завтра.
Я дохлый и черно-алый,
Посаженный на штрих-код.
Я просто товар на полке,
Там, где леденцов осколки,
И темный крысиный ход.

Вот и кончилась суббота.
© 1997. Октябрь.
Большое спасибо Богу и всем девочкам,
телевизору за информационную поддержку.
Отдельное спасибо телефону за молчание.

9. Моя голова забита одной ерундой. Когда я выгребаю оттуда весь мусор, она начинает болеть.

Жизнь стала живой и насыщенной. Приехала И. и появилось много работы в Институте. Но мне ничего не хочется.

Осень какая-то чужая, не моя, как это бывает обычно. Я прогуливаюсь по улицам города и заряжаюсь ее печальным светом. Все как-то слишком прозрачно. Кругом механизмы, техника, дым, ржавчина и люди тоже какие-то искусственные. Многие садятся в лужу посреди жизни и говорят: « Пусть. Все равно. Ржавчина это тоже движение».

Я уже вижу, как тысячи замерших людей в отчаянных попытках что-нибудь сделать распадаются в прах и уносятся ветром в Космос.

Боже, каким одиноким кажется мне этот мир каждого, и как глубоко мне наплевать на это. Я устал жить в других, жить другими. Я хочу снова стать собой. Покопавшись в старом чулане своей души, найти ту единственную вещь, которая поможет мне вновь обрести себя.

Я хочу жить.
Любовь кажется мне дистрофиком, который показушно отказывается от пищи, а в душе мечтает о ней каждую секунду.
Как лицемерна моя любовь.
Как лицемерна любовь вообще.
Мне не во что верить.
Но, как хорошо быть.

12. Вода хлынула из метро, огромными струями ударила в небо, разлетаясь на брызги, и теперь падала густыми ледяными струями на снег.

Зима, и мы убегаем от воды. Нужно найти какое-нибудь высотное здание, но кругом лишь одно- или двухэтажные.

Вот впереди мерцает огнями огромное здание универмага. У входа обезумевшая людская толпа, сочащаяся внутрь. Мы попадаем в эту гущу, и нас засасывает в свою глубину живой людской поток. А сзади клокочет и бурлит, и несет полумертвых, захлебывающихся людей, вырвавшаяся на волю, подземная вода…

Сегодня целый день я думаю об этом странном сне. Вода чистая – это хорошо. Ее много, она искрится – это к радости и счастью. Она бьет фонтаном – это к бурной, насыщенной событиями жизни.

Интересно, а если этот сон сбудется?
И тут я подумал, какой ужас, ведь я в этом сне убегаю от воды, получается, я убегаю от своего счастья, от радости, от жизни.
Как странно, как больно, но это правда – я постоянно от чего-то бегу, или пытаюсь догнать что-то?!

19. Кого ты хочешь убить? Зачем?

* Сегодня вспомнил «Легенду про 27 Махаонов», которую мне рассказала накануне Анна. Ей приснилась эта история, а я ее переделал на свой лад. Получилось, что от ее оригинальной истории ничего не осталось…

Завершено 19.10.1997 года. (Минск, Беларусь)

34427-061119-261406-50

© 2008 All Rights Reserved.

Игрушечная весна

Чтобы себя реализовать, нужно себя убить.

Печально, но это так.

Кобо Абэ «Стена. Барсук с Вавилонской башни»

Рассказ

1

Стрекоза билась о стекло. Эти легкие постукивания пробудили сердце Аметиста. Оно, сначала неосторожно и неслышно, забилось, а потом, расправившись, застучало бодро и уверенно.
Ветер ворвался в распахнутое окно, смел стопку листков со стола, полистал книгу, и, хлопнув дверью, вышел вон. Аметист без интереса посмотрел ему вслед. На самом деле, его пугало это утро. Меняльщики уже заменили мир за окном, и теперь Аметист думал о том, как он будет жить в Новом мире. Поднявшись из постели, он подошел к полке с фотоальбомами. Взял один из них и начал листать. Все фотографии уже потускнели. Линии старых изображений стирались, и сквозь размытые очертания прошлого, проступали легкие, немного неуклюжие наброски настоящего.
Хризолит давно умер. Умер насмерть. Призраки его существования иногда тревожили Аметиста, но, как правило, во сне, и все реже и реже. Странно, что иногда Аметист вспоминал себя Хризолитом. В такие минуты он наполнялся зеленым светом, проваливался в вечное лето, где запахи мха и леса сладостно щекотали подсознанье. Но потом приходило «сейчас». И в этом «сейчас» все было другим – сине-фиолетовые волны зрелости расщепляли каждый предмет на составляющие, затем изучали их, чтобы сорвать их маски и выбросить их прочь. Новый мир, это мир в котором Аметист должен будет накапливать опыт, свой и чужой, нужный и бесполезный, чтобы затем спрессовывать его внутри и превращать в «ступеньки». Аметисту это занятие кажется бессмысленным и глупым. Но его Строитель требует ступеньку за ступенькой, и неважно, что каждая из них стоит Аметисту огромных усилий, бессонных ночей, больших и малых жертв. Самое страшное, что ни Строитель, ни сам Аметист не знают, куда приведет эта лестница.

2

- Ты не смотри, что я – серая. Я очень старая и видала многое, но так никого и не поняла, – Серая Стена уронила пару камешков в ладонь Аметиста. – Вот, смотри, это два кусочка меня. Они сделаны из меня, и вроде бы, на первый взгляд, похожи. Но они разные. Каждый имеет свою форму, но состоит из одного и того же материала.
- Ну и что же? – выпалил Аметист.
- Не перебивай меня, – прервала его Серая Стена гулким каменным голосом, – я хочу кое-что тебе объяснить. Смерть или Небытие, это то, что дает Жизнь. Формы перетекают одна в другую. Завтра ты не узнаешь себя и мир, который тебя окружает. Я хочу, чтобы ты понял лишь одно, жизнь имеет смысл в любом случае, как бы ты ее не прожил. Ты просто движешься в лабиринте стен и выбираешь то направление, которое приведет тебя к выходу. Жизнь – это метод проб и ошибок. Никогда ни о чем не жалей, это просто глупо. Ведь ты уже сделал то, о чем ты жалеешь, и сделанного, не изменить. Лучше всего, пребывать в постоянном движении, так ты скорее найдешь выход из лабиринта. – Аметист замер в задумчивости. Он словно был погружен в транс и не слышал то, что говорила ему Серая Стена. Он смотрел на камешки в своей ладони и его мысли пронзали шипы сомнений.
Спустя мгновение Аметист взял молот и разбил стену на тысячи мелких камешков. «Это, тоже выход», – подумал он, слушая, как перешептываются у него под ногами новые жизни. А потом Вселенная замерла.

3

Новый внешний мир пока был пуст. Никого и ничего вокруг. Аметист мог держаться только за свой внутренний мир. У него оставалась последняя возможность воспользоваться услугами Меняльщика.
Постепенно внешний мир начал обретать черты, он оживал, проявлялся, прорастал неожиданными формами и причудливыми явлениями. Воздух за спиной Аметиста заклубился легким дымком, и прямо из воздуха грозно выросла высокая каменная фигура Господина Распорядителя. Он был в слегка потрепанном старомодном фраке, потертости коего поблескивали в искусственном свете и отливали то фиолетовым цветом, то иссиня-черным. Господин Распорядитель поправил поблескивающее пенсне, сделал серьезное выражение лица и передал Аметисту фиолетовый конверт, буквально вложил его из рук в руки. – Это, план твоей жизни на ближайшие полгода. – Безразличным голосом произнес он. – Вернее, там два плана, один, общий, второй – детальный. Строго придерживаться необходимо только общего плана, а в детальный, можно вносить небольшие коррективы. – Звонкий и чеканный голос Господина Распорядителя начал глохнуть, а сам он начал тускнеть и терять очертания. – Не забудь приготовить отчет о прожитой жизни… – Только и успел он добавить, перед тем, как исчезнуть.
Аметист обернулся. Он стоял на крыльце своего нового дома, и смотрел, как практически из ничего возникает картина нового мира. Сначала, это точки и линии, словно сам Господь Бог – Главный Архитектор намечает сюжет новой картины, обреченной на жизнь. Линии становятся более четкими, они переплетаются в сети, каркасы будущих предметов и абрисы будущих живых существ. Постепенно плоскости наполняются красочными соками жизни и оживают. Словно из тумана, становятся видны ярко-зеленые кроны деревьев, и четкие, не терпящие искажений геометрически правильные силуэты домов и улиц. Это было одновременно похоже и на проявляющуюся фотографию, и на время запущенное вспять, когда из мертвенности НИЧЕГО, возникало ВСЕ, и это ВСЕ рвалось в жизнь, закипая красками, обретая звучание, как неистовая симфония, пытающаяся вырваться из немой глотки Бога.
Все рвалось в жизнь, все, кроме одного предмета, и этим предметом был Аметист. За последний год он два раза менял реальность и теперь у него осталась последняя возможность. Он этих перемен он очень устал и перестал адекватно воспринимать окружающий его мир. Все внешнее казалось абсолютной иллюзией, и Аметист все глубже погружался внутрь себя. А там внутри, хоть и было столько всего разного, но этого всего было недостаточно, для полноценной жизни.

4

- Совесть во мне кипит. Я чувствую вину за то, что я живу. Моя никчемность выползает наружу мириадами копошащихся червей, населяющих гнилое мясо моей жизни. Польза похожа на консервант, который не позволяет душе портиться. – В этот момент Отраженный заиграл бликами в глазах Аметиста. – Цветы уничтожают друг друга своей красотой, так же как люди, силой своего интеллекта. Но цветы дополняют друг друга своей неповторимостью, также, как люди могут гармонировать красками своих душ. – Аметист замер, как старое засохшее дерево, перед расщепляющим зеркалом. Он молчал. А сеанс продолжался.
- Свобода, – снова заговорил Отраженный, преломляясь в свете электромагнитной лампы, – это суть и содержание небытия. Тебе не дано ее почувствовать в полной мере. Ты можешь только идти по осколкам…
- Как же это? – не сдержался Аметист, – почему так? – Но этого лучше было не делать. Отраженный почувствовал интерес, подгрузил из базы данных необходимую информацию и затараторил.
- Ты уже родился не свободным. Сам процесс рождения, процесс облачения в плоть, уже ограничил твою сущность. Ты стал зависим от окружающей среды, от времени и пространства, от всего материального. По сравнению с этим последующие ограничения общества – ничто! – Отраженный был отчасти запрограммирован представителями правительства. Поэтому в целях ненавязчивой рекламы, он иногда превозносил общественные интересы над личными. – Общество заботится о тебе, не дает тебе пропасть. Твои невидимые друзья следят за твоими действиями и могут в любой момент скорректировать их. Ты должен приносить пользу обществу! Должен уважать его законы! Должен… – Но тут Аметисту надоело слушать глупые нотации и он выключил зеркало. Отраженный смолк и погас.
Жаль, но сеанс зеркалотерапии Аметисту никак не помог. Душа его продолжала чахнуть, высыхая росой на тонких паутинках прожитых жизней. Небо струилось дальше в никуда. Время было серым и давило своей тяжестью. Казалось, что день не сдвинулся с места. Все оставалось тем же, те же люди воскресали в тех же обликах. Бессмыслие окутало теплой дымкой пространство нового мира. Хотелось превратиться в точку и затеряться на огромном листе рукописи.

5

Когда-то он был. Высокий и сильный. Когда нужно заботливый, когда необходимо слабый. Любовь была спрятана глубоко у него внутри. До нее должно было достучаться.
Сам того не ведая, он нес свет и покой. Его голубые глаза отражали буйство и смирение всех океанов мира. Его улыбка была неуловимой, ускользающей вглубь смысла. Каждая морщинка его лица могла рассказать историю. Подушечки его пальцев шершаво прикасались к каждой душе и вырывали с корнем страсть. Его дыхание сдирало кожу. Он был благом и наказанием. Он давал жизнь и отнимал ее не испытывая ни горечи ни жалости. Альфа и омега.
Когда-то он был. Но был не таким, как я его здесь описал. Всякий раз, рождаясь внутри моей головы, он населял сотни тысяч чужих тел. И я уже не понимал, где он, и где я, и кто я, если его нет во мне.

6

- Сегодня Строитель встречается с Господином Распорядителем, и на повестке дня у них, Ваше безответственное поведение в последние полгода. – Все это Секретарша проговорила медленно, по слогам, смакуя каждое слово и стервозно улыбаясь. – Вас будут «разбирать по косточкам», и возможно, лишат права менять жизнь. – Секретарша внимательно осмотрела свои накрашенные ногти и сдула с их лаковой поверхности невидимую пыль. Она подняла огромные, кукольно бесчувственные, непонятного цвета глаза и пронзила Аметиста своим канцелярским взглядом. – Присаживайтесь, пожалуйста, и ожидайте, Вас пригласят. – Она попыталась соединиться с кабинетом по селекторной связи, но ей никто не ответил, затем еще раз исподлобья взглянув на Аметиста, она принялась разбирать текущие бумаги.
Через сорок минут Аметиста, наконец, пригласили войти в кабинет, где было накурено и очень душно. На столе, среди разбросанных бумаг, лежали три папки – черная, белая и серая. Аметисту уже приходилось видеть такие папки, и он знал об их содержимом. Они содержали данные, собранные невидимыми друзьями, и как считалось, отражали общественную точку зрения на жизнь каждого конкретного индивидуума. На самом деле все это было абсолютно субъективным.
В черной папке были собраны сведения обо всех отрицательных действиях, поступках, решениях и мыслях субъекта. В белой, соответственно, обо всех положительных. Серая папка Аметиста содержала в себе синтез информации из черной и белой папки, а также, заявки на получение очередной ступеньки для личной лестницы. Странно, но на столе не было еще одной, четвертой (фиолетовой) папки, которая содержала его собственные отчеты о прожитых жизнях, со времен совершенночувствия.

7

Я опять вышел не на той станции. Ржавые рельсы, поросшие высокой травой, упирающиеся в тупик. И невдалеке, заброшенное строение из серого кирпича без окон и дверей. Кругом ни души, только звенящее полуденное лето. Кровь тревожно забилась внутри, безумно пульсируя, потекла по венам, пытаясь найти выход наружу.
По узенькой тропинке я вышел в широкое поле. Игра красок и запах трав и цветов одурманили меня. Голова закружилась, ноги подкосились, и я упал в душистую траву и закрыл глаза. Вдохнул это лето полной грудью.
Рядом со мной из земли, неожиданно плавно вырос теплый и гладкий валун. Я прижался к нему, обнял его и ощутил его пульсирующую силу и твердость. Камень начал дышать, сначала едва заметно, но с каждой минутой все ощутимей. Неожиданно из одной из его трещин начали расти волосы. Гладкие и влажные они начали струиться по всей поверхности камня, и скоро он весь был покрыт волосами, источающими необыкновенный сладковато-пряный аромат. Камень опутал меня своими волосами, и я почувствовал себя камнем, а камень вдруг стал мягким и беззащитным, словно отдал мне всю свою силу и твердость. Это был миг власти поневоле. И эта власть владела мной бесконечно долго, пока я спал, утопая в объятиях волос камня.
А утром, проснувшись, я обнаружил, что камень исчез, что я лежу один. В поле бесконечного лета. Недалеко от заброшенной остановки, без билета, без шанса дождаться поезда. Я лежал. Небо медленно опускалось, оно неминуемо приближалось. Я закрыл глаза в ожидании. И отражаясь сами от себя, небо с землей поменялись местами. Где-то очень далеко эхом разнесся гудок тепловоза.

8

- Ты живешь не рационально, – сказал Пласт-Массовый Человек, его внешняя оболочка светилась новизной. На ней невозможно было найти ни одной царапины, ни одного изъяна. – Вот я, например, как только получаю повреждение, сразу же меняю оболочку, это в чем-то накладно, где-то приходится подкупать свою Совесть, как-то приходится договариваться со своим Воспитанием, чтобы не высовывалось, когда не следует, и не портило все. – Он размеренно и монотонно говорил все это, и слова, словно белая густая пена вытекали из его почти неподвижного рта. Складывалось ощущение, что они давным-давно записаны на оптический или магнитный носитель. И теперь просто воспроизводились, а не шли от сердца. Все окружающие люди и предметы были для него лишь источниками информации.
- А как же я должен жить? – после некоторой задумчивости, словно разговаривая сам с собой, проронил Аметист, – я не умею также, как ты менять оболочки, у меня она одна и очень старая, уже вся седая, исцарапанная жизнями. – Он усмехнулся. – Она, как граммофонная пластинка, если ее прослушать, то сквозь треск и шум царапин, можно услышать песню.
- Тебя искал Астер, – лишенным эмоций голосом произнес Пласт-Массовый Человек, – не понимаю, что он в тебе нашел?
Астера окружало много Пласт-Массовых людей. Он присваивал им номера, разбивал их на категории. Наэлектризованная тень Астера обладала способностью накапливать пыль Пласт-Массовых людей. Среди пылинок попадались иногда драгоценные частицы. Вся пыль сортировалась и хранилась в специальных коробах-папках. С годами пыль уплотнялась и таяла, ее становилось все меньше, тем самым она утрачивала свое значение. Постоянно требовалась новая свежая пыль.
Такая хлопотливая жизнь в погоне за пылью, утомляла Астера, ведь главной его заботой было получение звания в виде буквы «М», которую он бы мог официально присоединить к своему имени. А все остальное было лишь средствами к достижению этой цели.
- А где он, и что ему нужно? -спросил Аметист. Он все еще был погружен внутрь себя и слабо реагировал на окружающую его действительность.
- Астер на плантациях. Свежие плоды уже поспели и начинают подгнивать. – Тон Пласт-Массового Человека не изменился. – Мы сегодня целое утро вырезали гниль и готовили из нее препараты для исследования. Сегодня будем изучать проблему корреляции между величиной плода и количеством гнили. Механизмы гниения были описаны еще Пенделем. Но нам кажется вероятным, что на процессы гниения влияют немытые руки нашего Садовника. Мы провели исследования, и нашли у него грибок. Он прячет его в своей комнате, чтобы размножить спорообразованием. Будто бы не знает, что это запрещено Мерзкой Конвенцией. Там ведь ясно сказано, что любое «спорование», «спарывание», «спаривание», и подобные процессы, попадающие под пункт 2.81 статьи о грибах и плесени, запрещены… Многие продолжают нарушать предписания и спариваются с грибами. Это просто омерзительно. К тому же в своей комнате, тайком, ночью… Как они не понимает, что постоянное спорообразование только вредит. Спорить с грибами, впрочем, как и спариваться с ними преступно и ненаучно. Этот процесс может привести к ассимиляции Садовника. Кто теперь будет стричь кактусы, и раскрывать бутоны?
- Не волнуйся, – пробормотал себе под нос Аметист, – всегда найдется новый Садовник. Новый, всегда лучше предыдущего.

9

Он шел внутри себя.
Бесконечные коридоры, заворачивающиеся улитками, тихие гулкие кельи с вросшими в землю монолитными телами. Полные сил, ненависти и тепла, тела истязали себя, усмиряя плоть плетьми, прокусывая кожу до крови. Они падали в изнеможении в распростертые объятья Христа, скучающего без ласки. Заворачиваясь в тугой узел, источая запах мирта, они хищно сверкали капельками меда на коже, а поутру умывали свою черную мохнатую плоть молоком.
Он шел дальше, раня глаза и губы об острые холодные лезвия готических узоров. Эти храмы перемалывали страх в смирение, раздавая леденцовый покой. Они нанизывали на непрочную нить жизни надежду, четками, которые потом каждый будет перебирать внутри себя, как напоминание о Боге.
Дальше, мимо ровных белых стен. Белых, как отчаяние. Сквозь страдание.
Но лишь на миг чиркнула зажженная спичка в темноте и погасла. Кто-то задул. Теперь известно наверняка, что ты здесь не один, в этой душной кромешной тоске. Кто-то постоянно уничтожает всё то, что ты создаешь. Кто-то всегда следит за тем, чтобы ты не сделал шаг в сторону, туда, где свет, который, впрочем, тоже не настоящий.
Так он и шел дальше, из иллюзии в иллюзию, проходя сквозь трепещущие от оргазма полотна зеркал, покрываясь морщинами и блестя серебром волос. Он шел под бременем мудрости, мешающей обрести то самое чувство, которое возникает, когда что-нибудь в жизни происходит в первый раз.

10

Аметист смотрел в никуда. День тянулся бесконечно долго и не прекращался ни на секунду. Из-за плотного тумана не было видно ничего, кроме проносящихся мимо бесформенных кусков плоти. «Эти куски разъедают меня, как черви, – думал Аметист, – завтра они не оставят от меня ничего, только пустую оболочку. Впрочем, это уже не имеет значения. Ничего больше не имеет значения».
Где-то вдали раскатистым эхом прогремел гром. Аметиста все время клонило ко сну, а ночь все не наступала. Одиночество осторожно приоткрыло дверь, заглянуло ему в глаза и выпило все до дна. Вслед за одиночеством в комнату вошел Пласт-Массовый Человек.
- Вставай, уже подвезли свежие гробы, – громко продекламировал он, – нужно похоронить все свои надежды, иначе новые не вырастут.
- А я не хочу их трогать, – устало возразил Аметист, – они и так еле живы. А новые точно не вырастут, так уже было с желаньями.
- Твое дело. Как хочешь. Ты всегда так, хочешь сделать не так как все, отколоться от нормальных людей, выделиться. – Пласт-Массовый Человек натянуто улыбнулся. – Это конечно твое дело. А я вот заказал себе пяток гробов, из них, три штуки для будущих надежд, про запас.
- А если их у тебя не будет?
- Обязательно будут! Мы научились их клонировать. Берешь надежду, выделяешь из нее клетки зависти. Помещаешь клеточную культуру в питательную среду высокомерия. Пара-тройка недель и новая надежда у нас в руках. – Но Аметист уже не слышал слов Пласт-Массового Человека.
Внезапно он оказался в совершенно ином месте. Ощущая это всем своим телом, он замер. Туман распахнулся, словно занавес и Аметист увидел абсолютно голый мир, состоящий из каркасов и нитей. Кто-то дергал за нити, и каркасы двигались. Только спустя мгновение, он понял, что же происходит на самом деле. Все предметы и живые существа в этом мире запутались в нитях друг друга. Они всю свою жизнь пытаются освободиться от этих пут, дергаются, и это их отчаянное действие, приводит в движение всё вокруг, весь этот мир. И они навсегда умирают, когда им удается разорвать все свои нити.
Туман с хлопком сомкнулся, и все стало по-прежнему. Аметист сидел один в своей комнате, опустив голову. Его хрупкий мир дал трещину, что-то звонко лопнуло у него внутри, и вязкая черная жидкость заполнила все его тело.
Наступила ночь.

Написано в июне 2003 года. (Майнц, Германия)
Переработано в мае 2008 года. (Минск, Беларусь)

34427-061119-261406-50

© 2008 All Rights Reserved.